Он снова принялся за счета.

— На этом все. Идите вниз, парни, и работайте, вместо того чтобы стоять здесь.

Фок сразу же развернул коляску и начал спускаться по лестнице. Стюарт, держа руки в карманах, медленно последовал за ним.

Когда Стюарт спустился и вернулся к телевизору, он услышал, как комментатор взволнованно сказал, что первые три ступени ракеты, кажется, отошли нормально.

Хорошие новости, думал Стюарт. Яркая глава вписана в историю человеческой расы. Сейчас он чувствовал себя немного лучше и пристроился у прилавка, откуда мог хорошо видеть экран.

С чего это я должен есть дохлую крысу, спросил он себя. Наверное, следующее воплощение ужасно, если придется так жить. Даже не приготовить крысу, но только схватить и жадно съесть. Всю целиком, со шкурой. Шкурой и хвостом. Он вздрогнул.

Как я могу наблюдать за тем, как делается история, сердито думал он, если я должен думать о дохлых крысах? Я хочу полностью погрузиться в великий спектакль, разворачивающийся перед моими глазами, а вместо этого — такой мусор в мозгу из-за этого садиста, этого радиационного выродка, которого Фергюссону приспичило взять на работу. Свинство!

Затем он подумал о Хоппи, не связанном больше со своей электронной коляской. Не о безруком и безногом инвалиде, а, как говорил сам Хоппи, парящем властелине мира. Эта мысль была даже противнее мысли о крысе.

Держу пари, он там кое-что видел, сказал себе Стюарт. То, о чем не собирается рассказывать и неспроста хранит при себе. Он сообщает нам ровно столько, чтобы смутить нас, а потом замолкает. Если он может впадать в транс и видеть следующее воплощение, тогда он может видеть все, потому что куда уж дальше. Не верю я во все эти восточные штучки, сказал он себе. То есть не по-христиански это.