За беззаботным отношением Брюнеля к собственным неудачам и ошибкам пряталась значительная боль, и я видел теперь, почему он нанял меня. Хотя он никогда бы не признал, это была последняя отчаянная попытка оживить фортуну туннеля, а вместе с тем и свою, и своего отца.
Мне было уже слишком поздно идти в свои меблированные комнаты, когда мы, наконец, закончили и бренди, и разговор, и я несколько часов проспал на кушетке в кабинете Брюнеля, в то время как он свернулся, как кот, под своим письменным столом. У меня не было снов, о которых стоит говорить, как и у Брюнеля, который, проснувшись, был таким проворным, словно проспал двенадцать часов подряд на пуховой перине.
"Возможно, ваше вторжение каким-то образом это прекратило", сказал он.
"Если б было все так просто", отозвался я.
"Да я знаю. Вы должны еще сделать свои изыскания, а я должен сделать свои, и мы встретимся так скоро, как сможем."
Я попрощался с моим новым другом и зашагал на запад, а потом на север по пробуждающимся улицам. Воздух уже был теплым и душным. Потоки клерков, заводских рабочих, приказчиков и швейцаров шагали в сторону своих рабочих мест, объединяясь в великую реку человечества, что текла по Лондонскому мосту в Сити, тяжелая поступь их ног сотрясала землю почти так же, как повозки и кареты, грохочущие по главной улице. В светлеющем утреннем свете, что сиял на забитой судами реке, тысячи людей, все движущиеся в одном направлении, все одетые в костюмы своей профессии, казались похожими на карнавальный парад, и воздух полнился разговорами и смехом, радостными приветствиями в адрес друзей и товарищей по работе.