Полагаю, что громилы нашли бы тихий уголок, где преподнесли бы мне короткий, резкий урок, однако молодой человек следовал за мной по пятам, громко протестуя против такого обращения со мной, и тем привлек внимание двух констеблей, когда все мы вывалились на улицу. Синие камзолы двинулись к нам, и двое громил, вдруг потеряв решимость, ослабили хватку. Я рывком высвободился, а молодой человек подхватил меня под руку и повлек сквозь толпу зевак. Полицейские свистки зазвучали пронзительно и резко, толпа заорала, летящая бутылка дважды перевернулась в воздухе и врезалась в стену, и мы оба бросились бежать.

Мы не останавливались, пока не оставили за спиной три поворота на узкие улочки, потом задыхаясь прислонились к стене, беспомощные от хохота.

"Надеюсь, сэр", сказал молодой человек, когда обрел способность говорить, "что у вас имеются веские доказательства, что эти люди шарлатаны."

Я показал ему обрывок муслина, пойманного концом моего клинка. "Протаскивали по воздуху на проволоке", сказал я. "Равно как и той же проволокой управляли колокольчиками, закрепленными на потолке."

"А чем она давилась?"

"Тоже муслином. Актеры умеют проглатывать его и извергать обратно. Весь балаган - не более чем театральный трюк, чтобы дурачить отчаявшихся и простаков."

Молодой человек изучающе смотрел на меня. Он был на добрый фут меньше меня ростом, хрупкого сложения, однако обладал беспокойной, едва сдерживаемой энергией. Глаза его были очень темными, почти черными, взгляд горел целенаправленным разумом. "Если это всего лишь шарада, то что вам до нее, сэр? Вы журналист из газеты, посланный для разоблачения? А если так, то вы на самом деле в трауре, или это тоже всего лишь представление, которое вы так постыдно и эффективно применили?"

"Я кое-что понимаю в этих материях, вот и все. И могу вас заверить, что я в подлинном трауре по моим родителям."