Хмырь никому не нравился. Во-первых, он надоедливо ныл, во-вторых, выглядел жалко и портил настроение. В-третьих, имея довольно неблагозвучное имя Конфундус Попадопулос, он всех умолял звать его попросту Робин Гудом. А в-четвертых и в самых главных, прежде он служил следователем по раскрытию злостных мошенничеств с медицинскими страховками. Доктор Самты Клаус, поскольку большую часть жизни существовал безбедно именно благодаря мошенничествам с медицинскими страховками, первый швырялся в беднягу Робина особо крупными камнями.

— Вот что. Нужно взять с собой Ким и Кена, — неожиданно произнес Самты, и, отметив недоуменные взгляды приятелей, пояснил: — Ребята безбашенные, зато дерутся классно. Опять же, у них есть пластид.

Сообразительный Пит тут же бросил нарезать бессмысленные круги вокруг пляжа, и кинулся на поиски северных корейских близнецов. Робин, который Попадопулос, заныл еще сильнее и жалостливее:

— Возьмите меня, люди добрые! Я вам еще пригожусь. Я костры разводить умею. Палатки разбивать. И готов нести, что угодно!

Доктор немного подумал. Каверзная, мстительная мысль созрела в его необыкновенном и ненормальном уме:

— Костры нам без надобности. Сами разведем, было бы что поджигать. Палаток у нас вовсе никаких нет, разбивать у нас нечего — посуда и та пластиковая. А вот насчет последнего предложения, то оно принимается. Ты, Робин, понесешь меня!

Робин Конфундус Гуд понял, что его настоящая фамилия недаром Попадопулос, и еще он понял, что сам виноват, и никто его не тянул за язык. Впрочем, это было его нормальное состояние, даже когда на службе его тянули за язык специально и грязными руками. Он обречено кивнул, и постарался прикинуть про себя, сколько же в общем идейном руководителе выйдет пудов, и станут ли его кормить в дороге по усиленной наркомовской норме. И еще он в который раз сильно пожалел, что не взял в свое время имя и фамилию своего родного дяди-миллионера Томаса Джеймса Сойера, и поэтому перед смертью дядя вычеркнул его из завещания.