— Я тут испекла... Ты ведь сможешь взять их? Они ведь не слишком тяжелые? — и она протянула ему печенье, завернутое в фольгу.

— Конечно, — он взял печенье и неловко обнял мать, всем сердцем желая дать ей то, чего она так ждала. Он поцеловал ее в щеку, и ее кожа показалась ему похожей на старый шелк. На секунду ему самому захотелось разрыдаться, но потом он подумал об улыбающемся усатом лице Мейджора и отступил на шаг, засовывая печенье в карман куртки.

— Пока, мама.

— Пока, Рей. Веди себя хорошо.

Она постояла еще минуту, и ему вдруг показалась, что она очень легкая, настолько, что даже слабый порыв этого утреннего ветерка мог бы подхватить ее, как пушистые семена одуванчика, и унести прочь. Затем она вернулась в машину и завела мотор. Гэррети стоял и смотрел на нее. Она подняла руку и помахала ему. По ее щекам бежали слезы. Теперь он ясно их видел. Он помахал ей в ответ, она отъехала, а он просто стоял, опустив руки, думая о том, каким должно быть красивым, мужественным и одиноким сейчас выглядит. Но когда машина проехала через ворота, одиночество захлестнуло его, и он снова был просто шестнадцатилетним мальчиком, оказавшимся без поддержки в незнакомом месте.

Он повернулся к дороге. Другой мальчик, тот, темноволосый, наблюдал за тем, как со стоянки отъезжают его родители. На щеке у него был некрасивый шрам. Гэррети подошел к нему и поздоровался.

Темноволосый взглянул на него.

— Привет.

— Меня зовут Рей Гэррети, — сказал Рей, чувствуя себя идиотом.

— А я — Питер МакФриз.

— Готов? — спросил Гэррети.

МакФриз пожал плечами.

— Нервничаю. Это хуже всего.