- Нет. Не хочу.

- Может, оно и к лучшему, - раззявило пасть чудовище. – Барышень забавляло, когда я рисовался, и в доме осталось ужасно мало целых стульев. – Нивеллен зевнул, его язык свернулся трубочкой.

- Утомила меня эта болтовня, Геральт. Короче говоря, потом были еще две: Илика и Венимира. Все происходило до скуки одинаково. Сначала смесь страха и холодности, потом нить симпатии, укрепляемая небольшими, но дорогими подарками, потом "Кусай меня, съешь меня всю", потом возвращение папы, нежное прощание и все более заметная убыль в сокровищнице. Я решил проводить больше времени в одиночестве. Конечно, в то, что девичий поцелуй изменит мой облик, я уже давно перестал верить. И смирился с этим. Более того, пришел к выводу, что хорошо так, как есть, и никаких перемен не надо.

- Никаких, Нивеллен?

- А представь себе. Я тебе говорил: лошадиное здоровье, связанное с этим обликом – раз. Во-вторых, мое отличие действует на девушек как афродизиак. Не смейся! Я более чем уверен, что, будучи человеком, должен был бы здорово набегаться, прежде чем я заполучил бы такую, к примеру, Венимиру, которая была необыкновенно красивой барышней. Сдается мне, что на такого, как на том портрете, она бы даже не взглянула. И в-третьих – безопасность. У папули были враги, несколько осталось в живых. У тех, кого отправила в могилу дружина под моим жалким командованием, были родственники. В подвалах есть золото. Если бы не страх, который внушаю, кто-нибудь пришел бы за ним. Хоть бы и мужики с вилами.

- Кажется, ты совершенно уверен, - промолвил Геральт, поигрывая пустым кубком, - что в своем теперешнем облике никого не обидел. Ни одного отца, ни одной дочки. Ни одного родственника или жениха дочки. А, Нивеллен?