Саша еще возился у стола: он что-то забыл, вылезал из спальника, а лампу зажигать не стал - то ли гостью беспокоить не захотел, то ли лень было. Белое окно мерцало в темноте, видимо, Саше хватало этого ровного молочного света. Он чем-то звякал, что-то лилось... Вера пригляделась. Саша налил в глубокое, глиняное блюдце молоко, разбавил его кипятком из чайника. Потом поставил блюдце на пол, близко к подпечью. Вера удивилась: "Кошке, что ли? Вроде не видно было".

Наконец Саша улегся и скоро уснул.

Вера слишком устала и намерзлась, чтобы страдать по поводу ленинградских событий. Но обида все-таки была, хотя и прозвали Веру в институте "железным канцлером". Не очень-то она железная, вон и глаза на мокром месте. Вера плотно сжала веки, надеясь силой удержать слезы. Так в слезах и уснула.

И приснилась ей бабушка. А была она маленькая, сухонькая старушка, легкая на ногу, скорая на руку, острая на язык. Бабушка смотрела на Веру, подперев щеку крошечным кулачком, и приговаривала: "А и дитя ж ты мое горькое! Ягодка, сиротинушка... Кто ж тебя заслонит, оборонит, пожалеет!" А потом бабушка протянула руку и погладила Веру по щеке. И стало спокойно.

Сон прервался. Вера спала чутко, как любой привыкший к ночевкам в поле человек. Она сразу поняла: сон прервался потому, что... бабушкина рука легко касалась ее щеки. Маленькая, теплая, почти невесомая рука.

Вера расцепила ресницы. И не удержала мгновенной дрожи, хотя крикнуть ей даже в голову не пришло - не тот характер.

Прямо против ее лица светились зеленым фосфором огромные круглые глаза. Вера с ужасом уставилась в непроницаемые черные круги зрачков. Какое-то мгновение ее сознание балансировало на грани яви и обморока, и в это мгновение на щеке девушки замерла крошечная теплая ладошка. Потом ладошка исчезла, глаза метнулись и погасли. Послышался мягкий шлепок, словно на пол свалился кусок теста.