- Ба, уже поздно для кино или театра, - буднично произнесла я, ныряя ложкой в банку и доставая ягоды со дна.

  - Поздно, - хмыкнула бабуля, - а раньше-то о чем думала? Что сидишь тут сиднем. Мы с Григорьичем и сами тут справимся, а тебе надо о будующем думать.

  Я не знала, откуда у нее взялась эта смешная манера говорить 'будующее', может, по аналогии со словом 'следующее', но когда-то в детстве я говорила его также, в точности уверенная, что так правильно, пока дети в классе не посмеялись надо мной. С тех пор я на всю жизнь запомнила, как правильно его произносить и всегда говорила верно, но бабулю не поправляла: мне казалось, что если она начнет говорить его иначе, то в ней что-то неуловимо разрушится. Потому теперь я лишь тепло улыбалась, когда она в очередной раз произносила это слово.

  - А где это Григорьич? - тем временем вопрошала бабуля, вертя головой в разных направлениях.

  - Гуляет, - со вздохом произнесла я, вновь подумав о навеки потерянных блинчиках.

  - Вот видишь, - сказала бабуля, словно это был последний железный довод в ее теории.

  - Если б я брала пример с Тараса нашего Григорьича, - осторожно произнесла я, - то правнуки у тебя точно появились бы, бабуля, чего не могу сказать обо всем остальном.

  - Э-эй, - взмахнула рукой бабушка, качая головой, - лишь бы вот это говорить всякие глупости. Смотри-ка, - подслеповато прищурилась в экран, - и что это Тимохин делает, ай-яй-яй, что творят, что творят, - и ее рука потянулась к столику в поисках очков. Я бесшумно поднялась и положила их в ее пальцы. Бабуля даже не заметила - она уже вся была снова в телевизоре. Политику она любила почти также сильно, как и сериалы. Я тихо ушла с полупустой банкой, потому что после рабочего дня у меня обычно не было никаких сил сопереживать каким-то дебатам в телевизоре, лучше уж мерный стук часов на кухне.