Какие глубокие синие глаза! И припухшие покрасневшие веки… Он поежился: женщина смотрела _сквозь_ него.

— Сынок…

— Мама?..

Автомат глухо стукнулся в землю. Женщина уткнулась лицом в широкую, пропахшую потом и копотью грудь солдата. Он неуверенно обнял ее своими неумелыми руками, все еще не до конца понимая происходящее.

— Вернулся, сынок!

— Вернулся, мама!..

Потом был стол, и полный горшок румяной картошки с топленым маслом, и душистый домашний хлеб, и высокий запотевший кувшин с густым, тягучим деревенским молоком, а потом — сон. Почти забытый, настоящий, на роскошной постели из свежего сена и… спокойный.

Утром он стоял на крыльце в одной рубахе и смотрел на луг за околицей, на веселую голубую ленточку речушки за ним, на узкий желтый проселок, лихо сбегающий с холма и исчезающий за деревьями, на дальнюю стену леса, дымчатую, темно-синюю…

Он не видел только дороги.

Там, где она должна была проходить, расстилался огромный луг, пестревший разнотравьем, а дальше — рощица нежных молодых берез.

Только дороги нигде не было.

Скрипнула дверь за спиной.

— А где дорога, мама?

— Какая дорога, сынок?

— Вон там, за рекой, была дорога!

— Что ты, сынок! Никогда ее там не было! А до шоссе отсюда — верст десять. Хорошее место, тихое…

— Не может быть!..

Он зажмурился изо всех сил, покачнулся, судорожно ухватился за перила.

Что-то необъятное, черное, бездонное быстро поднималось в нем, затапливая тело, мозг, душу…

Это было невыносимо больно — он застонал.

— Что с тобой, сынок?

Синие глаза вновь смотрели сквозь него.

Чернота поглотила последние клеточки мозга, боль ушла. Солдат выпрямился, шагнул в хату.