Тогда приказал он распустить слухи о том, что будет держаться до конца, повелел резать скотину, вялить и сушить мясо, а сам стал тайно готовить лодьи под городом. Однажды ночью по его приказу подожгли с четырех сторон Переяславец, болгары подумали, что это их сподвижники знак подают, и ринулись на приступ. Волк же с дружиной захватил их суда и ушел по Дунаю навстречу Святославу. Волчий Хвост умом хоть не в отца пошел, но воинской удалью знатен. Так что у Владимира за столом собираются богатыри могучие, делами славные! — закончил он.

— А почему ты не славный?

Данило глянул на меня так, что я решил срочно заняться похлебкой и обнаружил, что она почти готова. Нарвал травки, выкопал пару корешков, добавил в похлебку и поставил ее доходить. Но сил ждать не было. Данило вытащил из-за голенища ложку и накинулся на еду — ел да нахваливал. Похлебка исчезала с угрожающей быстротой. Я, обжигаясь, пытался угнаться за ним, но перевес был явно на его стороне: походный опыт и мастерство ни на каких пирах не прогуляешь, даже в Серебряной палате. Через пару минут мы оба облизали ложки и сожалением поглядели на пустой котелок.

— В следующий раз готовь побольше, у меня здоровье слабое, мне поправляться надо.

Я глянул на его могучие плечи, на которых сидела шея-колода, на переплетенные жилами руки, которые, кажется, могли столетний дуб с корнем выдрать и за десять верст забросить, и самым невинным тоном осведомился:

— Не могу понять, Данило, ты нарочно меня злишь или по дурости?

Впервые он посмотрел на меня более или менее осмысленно — как на человека.

— Гм… Ты вообще-то как сюда попал?

— Из леса.

Он понял мой ответ по-своему.

— Не дерзить! Молчать когда с тобой разговаривают!

Я на всякий случай переполз на другую сторону костра.

— Сказал же, из леса. Из лесной веси, которую степняки сожгли. И наших всех поубивали. Даже не весь у нас была, а так, починок.