Когда начало темнеть, моя решимость немного поубавилась, но не настолько чтобы отказаться от того, на что согласился. Бабушка управлялась по хозяйству, смешно подзывала цыплят и кур, насыпая им зерно. Потом долго разговаривала с огромной старой овчаркой, сидевшей на цепи в конце двора. А я, то бродил по двору, то усаживался на крылечке и посматривал на суетившуюся по хозяйству бабушку. Когда она управилась, мы вместе зашли в дом, и бабушка закрыла щеколду.

— Ну вот и день прошёл, и слава Богу, — выдохнула она и стала жарить мне свежие домашние яички. Я сидел на деревянной табуретке и мотылял ногами.

— Ни мотыляй, ни мотыляй, — пожурила бабушка. — А шо это ты сёдьни со своими бандюками не гулял? — спросила она, подавая сковородку на стол.

— Да поссорились, — соврал я.

— Ну, и слава Богу, — снова выдохнула она. — Бандюки ж будущие. Особля тот Лёшка, шоб его дождь намочил.

Я стал медленно есть, долго разжёвывая чуть пересоленный белок. Бабушка села рядом на низеньком табуретке и сразу же принялась клевать носом.

— Бабуль, — громко сказал я, проглотив пережёванный в слюну белок. — Ты ж спишь уже. Иди ложись.

— А? Что? — бабушка вздрогнула и сонно посмотрела на меня. — Ох, и замаялась я сёдьни. Пиду, лягу. Ты поишь и тоже лягай.

Я кивнул головой, неспешно накалывая на вилку кусочек подгоревшего лука.

Она ковыляя, ушла в комнату. Там, как обычно, долго шептала непонятные мне слова молитв. Наконец, жалобно заскрипела старая кровать, скрип-скрип, ночью этот скрип всегда звучал как-то по-особенному неприятно. Я перестал жевать и вслушался.

Через двадцать минут, под громкий бабушкин храп, я осторожно открыл щеколду и рванул к бревну. Там мы договорились встретиться с пацанами. На бревне уже сидел Колька, задумчиво включая и выключая фонарик.