И он бы не преувеличил. Она была прекрасна. Ее кожа была белоснежной и гладкой, а волосы -- блестящими и золотистыми, как лютик.

Но она не пожелала отозваться на его приглашение попеть. Нижняя губа у нее задрожала, а голубые глаза наполнились слезами. Она неожиданно разрыдалась.

Он пришел в замешательство. "Что такого я сказал?"

Она порывисто закрыла рукой лицо, продолжая плакать.

Растерявшись и стараясь как-то отвлечь ее, он стал петь партию Фауста из "Любовного дуэта": _"Laisse-moi, laisse moi contempler ton visage"*.

*Позволь мне, позволь мне любоваться твоим лицом (фр.).

Но она упорствовала в своем нежелании открыть ему свое лицо.

Он перестал петь.

--Простите меня, если мои слова каким-то образом вас обидели. Я только пытался хоть немного развлечь вас.

Всхлипывания прекратились.

--Нет, это вовсе не так,-- сказала она.-- Просто я очень рада, что мне есть с кем поговорить, что я сейчас не одна.

Она протянула к нему руку, но на полпути отдернула ее.

--Вы... вы ведь не находите во мне... чего-то неприятного, правда?

--Нет. С какой стати? Я считаю, что вы очень даже симпатичная. И уж конечно, веди вы себя вовсе не отвратительно.

--Я не то имела в виду. Впрочем, неважно. Если вы не... Просто за последние три месяца со мной никто не разговаривал, кроме Клакстона и папы. А потом папа запретил мне...

--Запретил что?

Она ответила торопливо, словно боялась, что кто-нибудь войдет и помешает ей высказаться:

--Разговаривать с Питом. Он говорил со мной два месяца назад. С тех пор...

--Да?

--С тех пор отец и сам больше молчал, а поговорить с Питом наедине мне удалось лишь однажды. Это произошло как раз перед тем, как я впала в кому или как она там называется. А вообще...

Поколебавшись, она докончила, сжав пухлые губы:

--Я упала в обморок, когда разговаривала с ним.

Голерс взял ее руку и погладил.