А затем достала из мешочка маленький серебряный серпик.
— Твоя кровь и наша. Твоя судьба и моя. Наша радость и твоя жестокость. Да будут они едины.
Она уже не говорила, а голосила, как над покойником:
Ее правая рука, занесшая серпик над левой, судорожно подрагивала, однако косой режущий удар оказался сильным и точным. Хлынула кровь, и скрюченный ревматизмом мизинец отлетел в сторону.
И негромкий гортанный звук, похожий на одиночный крик чайки.
— Я доволен, — сказал дракон и тут же перешел к делу: — Мой пилот умер и уже начинает разлагаться. — В его боку с негромким шипением открылся люк. — Вытащите его наружу.
— Ты хочешь, чтоб его похоронили? — нерешительно спросил чей-то голос.
— Похороните, сожгите, порежьте на наживку для рыбалки — мне-то какое дело? Пока он был жив, я нуждался в нем, чтобы летать, а мертвец мне ни за чем не нужен.
— На колени.
Вилл опустился на колени в двух шагах от драконьего бока. Он простоял в очереди много часов, а были ведь и такие, кому еще стоять и стоять. Все заходили внутрь, стуча зубами от страха, а выходили совершенно ошеломленными. Когда из дракона вышла молоденькая цветочница и кто-то что-то ее спросил, она только всхлипнула и убежала. Да и все остальные — никто из них не хотел говорить о том, что было внутри.
Люк открылся.
— Заходи.
Вилл поднялся с колен и пролез в люк, крышка люка тут же закрылась. Сперва не было видно совсем ничего, затем из темноты начали выплывать тусклые огоньки. Мало-помалу белые и зеленые пятнышки приобрели отчетливые очертания и оказались фосфоресцирующими шкалами приборов. Под руку Виллу попалось что-то кожаное. Пилотское кресло. Из кресла так еще и не выветрился сладковатый, тошнотворный запах разложения.