Доведись им увидеть эту комнату, они лишь укрепились бы в своем мнении. Взгляд доктора скользнул по стенам, которые несли на себе следы многословия, внушенного морфием, — дикие догадки, начертанные на облупившейся штукатурке чернилами, углем, вином, даже его собственной кровью. Более очевидного свидетельства безумия нельзя было и представить. Но он не сомневался, что когда-нибудь эти надписи помогут доказать его здравомыслие.

На фоне прочего выделялась страница, вырванная из книги и пришпиленная к стене охотничьим ножом с костяной рукоятью и лезвием, потемневшим от давно пролитой крови. На ней была изображена изящная черноволосая красавица. Чуть ниже портрета виднелась надпись: «Графиня Елизавета Батори, около 1582 г.».

Ну конечно же! Посмеиваясь над собой, доктор выдернул нож из стены и перевернул страницу. На обратной стороне его же малоразборчивым почерком был выведен адрес некой виллы в Марселе. Сьюард снял распятие, деревянный кол и несколько связок чеснока, висевших рядом с портретом Батори, подхватил с пола серебряный нож и сложил все в саквояж, сверху поместив обычные медицинские принадлежности.

Состав тронулся с Лионского вокзала точно по расписанию. Сьюард в это время как раз расплачивался за билет; завидев свой поезд, он стремглав кинулся через изуродованный наводнением

Доктор занял место в богато отделанном вагоне-ресторане. Поезд, громыхая, двигался в южном направлении… слишком медленно. Сьюард вынул из кармана часы; прошло всего пять минут. До Марселя не меньше десяти часов пути. Там его теориям наконец-то найдется подтверждение, и все, кто теперь сторонится его, поймут: он не сошел с ума, он с самого начала был прав.

Доктору Сьюарду предстояло вынести десять самых долгих часов в его жизни.

— Billets, s'il vous plaot!

Сьюард во все глаза уставился на проводника, который возвышался над ним с самым нетерпеливым и суровым видом.

— Прошу прощения, — сказал доктор. Протянув проводнику билет, он поправил шарф, чтобы прикрыть порванный нагрудный карман.