Не смеялся только Дикон Барсук. Он был в этой странной компании самым старшим и единственным бородачом; бородка добавляла ему солидности, и он, похоже, вообще не умел смеяться.

—  Это который же Джон Литтл? — въедливо поинтересовался он. — Я знавал старого Вилла Литтла из Менсфилда. Его младшего сына бросили в тюрьму за недоимки, а старший отправился с Ричардом Ли в Палестину, и с тех пор о нем нет ни слуху ни

духу. Ты не из менсфилдовских Литтлов будешь? Нет, навряд ли, я не помню среди их родни такого верзилы... А то еще был Джордж Литтл, овечий пастух из Хетерсейджа. Он не заплатил вовремя пеню за овец, и его...

Мне стало ясно, что если я не прерву Дикона, его воспоминания о Литтлах будут длиться еще очень-очень долго.

—  Нет! Я не из Менсфилда! И не из Хетерсейджа!

Я из...

Мать честная, ну что я могу сказать? Из Петербурга? Из России?

—  Если ты не из менсфилдовских Литтлов и не из хетерсейджевских, тогда из которых же? — продолжал допытываться Дикон.

Я снова взялся за голову, на этот раз, нащупав вторую здоровенную шишку — на затылке. Памятка о столкновении с валуном. А зануда Дикон в третий раз осведомился, из которых же я Литтлов, — и ответа ждал не только он один...

И не только на обветренном грубом лице Барсука отразилось огромное удивление, когда я наконец, пробормотал:

—  Я... я не помню...

Мой затылок запульсировал дергающей болью — не иначе как под черепом в страшных судорогах агонизировал здравый смысл.

Дело было не в том, откуда я. Дело было в том...

Я бросил по сторонам еще один загнанный взгляд, и у меня наконец-то вырвался давным-давно заготовленный вопрос:

—  Где я?!

Удивление стало всеобщим.