Он даже различил фигуру отца, одиноко маячившую на вершине Старой Башни. Невзирая на всеобщее ликование, никто не пытался спуститься вниз и ступить на песок; этим утром берег Ринкаса принадлежал Коатлю – и тем, кто поднял оружие в его честь. Люди ждали; ждали, когда победитель пройдет в ворота рядом с башней и, завершая ритуал, обратится к богам – не с благодарственной молитвой, а с Песнопением. Великие Кино Раа предпочитали любым молитвам песни и гимны; можно было петь их словами, а можно – и без слов, подражая свисту ветра и шелесту волн.

На плечо его опустилась тяжелая мозолистая ладонь Грхаба, темное лицо нависло почти вплотную.

– Неплохо, паренек. Я знал, что ты его обломаешь.

По запекшимся губам Дженнака скользнула слабая усмешка. Обычно простые люди – и в шести Великих Очагах, и на кейтабских островах, и в прочих Уделах, даже в Святой Земле Юкаты, – испытывали почтение к светлорожденным потомкам богов. Но только не Грхаб! Грхабу было безразлично, у кого какого цвета кровь; он уважал лишь тех, кому удавалось выпустить ее наружу из жил врага.

Неплохо, паренек! Пожалуй, сейчас учитель мог бы сказать ему нечто более вдохновляющее, промелькнуло в голове у Дженнака. Одержанная победа значила не только жизнь для них обоих, но и новый поворот судьбы: тут, на светлых песках Ринкаса, он, Дженнак, четвертый и самый юный отпрыск сагамора Джеданны, обрел титул и достоинство наследника, а Грхаб, его наставник в боевых искусствах, – самую высокую из наград. Ибо что могло быть выше сетанны мастера, чей светлорожденный ученик прошел испытание кровью?

Но – неплохо, парень… Всего лишь неплохо… Что ж, решил Дженнак, будем считать эти слова достойным поощрением – за неимением лучшего. Кивнув, он бросил клинки и вытер пот со лба. Схватка длилась не меньше трех четвертей кольца, и солнце, упорно карабкавшееся вверх, уже пекло неимоверно – так, как и положено в месяце Цветов, когда в Верхней Эйпонне наступал жаркий сезон.