Дженнаку хотелось пить, хотелось освежиться в одном из дворцовых бассейнов, хотелось обнять гибкий стан Вианны, коснуться ее губ… хотелось многого, но глаза его все еще были прикованы к телу таионельца, к голове волка, изображенной скупыми черными линиями. Древний обычай, почти уже забытый в просвещенном Одиссаре, чьи воины пренебрегали раскраской и татуровкой, предпочитая доспех и крепкий щит.

– Как странно, – протянул он, разглядывая грудь Эйчида, – царапина на ребрах еще кровоточит, а смертельная рана кажется почти сухой…

Влага жизни, медленно истекавшая из жил молодого таионельца, была ярко-алой, светлой, совсем не похожей на темно-багровое месиво, в которое превратилась голова его наставника. Как и зеленые зрачки, прямой нос изящной формы, светлая кожа и пухловатые губы, цвет крови доказывал благородное происхождение Эйчида; он принадлежал к тому же древнему корню, что и Дженнак, но к другой его ветви. Впрочем, в спорах между Великими Домами, которые нередко разрешались оружием, это значения не имело. Как записано в своде Вещих Камней и Священных Книгах Чилам Баль, Шестеро не враждовали друг с другом, всегда сохраняя единодушие, но их потомкам было нелегко следовать мудрыми путями богов.

Грхаб, снова стиснув плечо ученика, поднял массивную голову с проседью в темных волосах, поглядел на подбиравшееся к зениту солнце и хрипло выдохнул:

– Жарко… – Его взгляд остановился на окровавленных телах, распростертых на песке, потом он посмотрел на далекие стены и башни дворца и снова произнес: – Жарко! Клянусь рогами Хардара, бальзамировщикам стоит поторопиться! Как бы эти парни не протухли!

Слово иногда бьет не хуже клинка; ударило оно и Дженнака. Радость победы, гордость, жажда похвалы, даже мысли о кувшине холодного вина и мягких теплых губах Вианны покинули его; внезапно он осознал, что тень грозного Коатля, владыки Чак Мооль, Великой Пустоты, едва не скрыла его в своем губительном мраке.