Но я больше не вернулся. Нет, не жалею. Прожил хорошую жизнь. 4 детей, 9 внуков. Кем я себя ощущаю? Вот когда говорю с евреями — русским. А когда с другими — евреем. Нельзя жить в стране, воевать за нее и не принимать ее жизни. Так что я не еврей и не русский. Я израильтянин.

Проснулся я как от толчка. Что-то явно изменилось вокруг. Постоянный шум голосов затих. Это у меня чисто военное, можно совершенно спокойно спать под постоянные разговоры или стрельбу, но как только что-то резко изменится сразу просыпаешься. В трюме никого не было. Все толпились на палубе, напряженно вглядываясь в приближающийся берег. Сзади, у почти у всех, ничего не осталось. Впереди ждала неизвестность.

Гремя здоровенными ботинками пришел сопровождающий и сходу заорал что то сначала на иврите, потом на идиш. На обоих языках я мог сказать простую фразу, но вот с пониманием были большие проблемы. Особенно когда так быстро. Впрочем, догадаться не трудно. Пора собирать вещички и готовиться к выгрузке. Большинству, как и мне, собирать особо и нечего. Люди после лагеря. У меня хоть ордена, да вальтер, а у них кроме одежды вообще ничего. То, еще сборище. Все больше женщины и дети, в каких то страшных одежках. Вон, моя соседка — платье, сшитое, похоже из мешка, пиджак, под ним румынские офицерские штаны и совсем новые туфельки. Я, на их фоне, в почти новой форме, практически франт.

Ждать пришлось несколько часов. Так, что остались без обеда. Не сказать, что соскучился по этой корабельной бурде, но неизвестно еще когда удастся поесть. Хотя деньги у меня и были, причем всякие — английские, советские, израильские, похоже народ собирал что по карманам было, а тратить до сих пор не приходилось, с машины на машину, а потом на корабль.