Лежала еще толстая книжка с закладками. "Их бесконечно сложный мир", прочел Омельчук название и от души рассмеялся: "Вот ведь чем тешатся Чадушки-ладушки, мир у них, у талантливых, бесконечно сложный". Но книжка оказалась про зверей, птиц и насекомых. Омельчук поморщился и отложил книжку в сторону.

На дне саквояжа лежала завернутая в хрустящую гастрономическую бумагу то ли толстая колбаса, то ли бутылка шампанского. Тут боковым зрением Василий Игоревич заметил, как шевельнулся, задергался сторожок удочки, и опрометью кинулся к лунке...

Горка окуней на снегу росла и росла. Неожиданно леска натянулась до звона, дугой изогнулось удильце. Омельчук попробовал было вытянуть солидную, как видно, рыбину, но леска не выдержала.

Струйка пота сбежала по лбу распаленного неудачей рыболова. Запасная блесенка со второй леской не успела уйти на всю глубину, как повторилась та же картина - тонкий звон обрыва, как укол иглы в сердце.

Нервничая, Василий Игоревич размотал куда более прочную леску с третьего мотовильца. На конце ее была не мормышка, а литой серебристый самотряс, ощетиненный колким жалом. Он рыбкой скользнул в темное око добычливой и коварной лунки. Исход, однако, был тот же. Леска, способная, кажется, пудовую щуку выволочь, лопнула, как нитка.

Омельчук с трудом перевел дух и, ничего не понимая, тупо уставился в свинцово поблескивающую лунку. Четвертой запасной снаряженной лески у него не было. И вообще никогда не случалось столько обрывов кряду. Какой дьявол там разошелся?..

Вода в лунке всколыхнулась, и по жабры высунулась тупорылая морда с нахально блестящими глазами. Широко разевая пасть, рыба дохнула на Омельчука перегаром машинного масла и отчетливо проскрипела:

- Ржавая консервная банка! Зачуханный заводишко! А теперь погляди-ка - из пасти выскочил длинный и гибкий, как у ящерицы, язык и мгновенно слизнул с удилища медный наконечник и медные мотовила.