- Фокич?! Как же так? Что с ним? - Чадову стало не по себе.

- Обычная история: сошел с круга. Стал закладывать.

- Он же не пил, насколько я помню.

- Семь лет утекло, Чадушка, - туманно пояснил Василий Игоревич. - Спекся Фокич. Пришлось из мастеров в рядовые электрики перевести,

- А Юколов где? - с нарастающим беспокойством спросил Чадов.

- Не знаю. Говорили, что завербовался на рыболовный траулер.

"Славка Юколов, такой подающий надежды инженер... Электроник... Зачем ему траулер?"

- Ты лучше сюда посмотри, хватит о других-то печалиться, - Омельчук вложил в руки Чадова новый лист. - Может быть, и этого не узнаешь? В копеечку мне обошлось подослать художника к одному уважаемому субъекту, да так, чтобы тот не заметил...

Николай Константинович действительно не понял сразу, кто изображен на ватмане. Подчеркнуто удлиненное лицо, высокий лоб с залысинами, губы сжаты, и взгляд, удивительный взгляд, - в нем какая-то тревожная незащищенность. Да ведь это он сам, Чадов...

Он превосходно чувствовал себя за рабочим столом, в лаборатории, в мире своих фантазий и расчетов, среди понимающих его людей. И робел, терялся перед чужим и недобрым натиском, торжествующим невежеством.

Десятки оригинальных решений были придуманы им, и всякий раз кто-то, а не он сам, чаще всего помощники, увлеченные его мыслями, выходили на бой.

Это только теперь, когда имя его стало широко известно, когда получил он почетные премии, - только теперь жить стало легче. А сколько горьких переживаний осталось там, позади?

- Спасибо, Василий Игоревич, - проговорил наконец Чадов. - Твой художник попал в десятку. Можешь ему передать.

Омельчук наслаждался эффектом.

- Так-то, дорогой мой Чадушка. Несовершенен человек. Но на роду ему написано создавать совершенства. - Василий Игоревич показал на стену, где висел красочный дизайнерский рисунок будущей продукции завода - многоосный могучий грузовик.