- Конечно, конечно, - ответил ушедший в себя Чадов, тошно ему стало в директорском кабинете. - Кстати, бывшая обитель моя не сохранилась? Снесли, наверное?

- Что ты, Коля! - воскликнул Омельчук. - Полностью сохранили. Никто туда и носа не сунул. А нынче впору повесить там мемориальную доску.

- Пустил бы ты меня туда хоть на час, а?

- Ради бога! Хоть ночь сиди. Ты полностью там хозяин. Но... - Василий Игоревич глянул на свой массивные золотые часы с браслетом. - Завтра в семь ноль-ноль я забираю тебя на рыбалку.

Когда сопровождаемый одним из помощников Омельчука Николай Константинович вышел из лифта и направился к выходу, его негромко окликнули:

- Товарищ Чадов.

Николай Константинович повернул голову и узнал Фокича. Тот стоял в затемненном углу вестибюля.

- На два слова, если можно...

- Вы идите, - сказал Чадов помощнику, - открывайте лабораторию, я скоро подойду... Здравствуй, Фокич! Здравствуй, милый! - он крепко пожал руку коренастому мужчине в полупальто и мохнатой шапке.

- Здравствуйте, Николай Константинович... Извините меня, охочусь за вами... Каморка-то наша в порядке. У меня там свой ход, через люк, если помните, - Фокич торопился, боялся, возможно, чтобы не увидели их вместе. И энергию давно я снова врубил. И прочее - в ажуре. Рядовому электрику, сами знаете, все двери открыты...

Ничуть не походил Фокич на сбившегося с пути человека. Постарел, правда. Седина брови клюнула. Но взгляд был прежним - сметливым и твердым.

- Приходи минут через десять, - сказал Чадов. - Там никто не помешает.

...Долго, словно в прежние годы, светилось в ту ночь окно бывшей трансформаторной.

Омельчук машину водить умел. Проскочив по улицам просыпающегося города, они вывернули на автостраду, и стрелка спидометра заколебалась у отметки "150". Нажав поочередно на три кнопки у левого края приборной доски, Василий Игоревич отпустил руль.