— У нас гости, судари и сударыни! — голос раздался у меня над ухом и я, совсем одурев от сегодняшнего безумного, бесконечного дня, и, видимо, устав беспрестанно пугаться, проговорила вполне внятно на этот раз:

— Капец какой-то!

Рядом со мной хмыкнули, потоптались, потом громко чихнули…

— Олие, ты уже познакомилась с Никитари? — Харзиен подошел и хлопнул по воздуху словно бы по плечу кого-то. — Наш с Милиеном воспитатель и учитель, Никитари…

Тот, кто появился передо мной после этих слов, заставил меня пропустить мимо ушей слова дьюри… А зря…

Пушистый, серый котяра сидел скромно возле наших ног. Его круглые глаза неподвижно уставились на меня, хвост нервно дернулся и, обернувшись вокруг своего хозяина, замер. Глаза, желтые, сонные, моргнули, зажмурились и вновь кругло уставились на меня.

— Котик… Кис-кис-кис… Где же Никитари, Харзиен? — спросила я, поднимая кота на руки и блаженно прижимая к себе его замурлыкавшую пушистую тушку, мимоходом отмечая, что только что готовый вот-вот разреветься Милька смотрит на меня во все глаза… и дьюри-гад почему-то прикрыл глаза и того и гляди лопнет от смеха… Да что же это такое-то!

Котик отчего-то становился все тяжелее и тяжелее, чем они его кормят кота этого? А кот тарахтел все громче и становился больше и больше, словно его распирало от удовольствия, лапы его уже висели, кажется, до моих колен, когда руки мои не выдержали и выпустили этого странного распухшего кота…

Котяра шмякнулся тяжело на пол… и встал на ноги… в сапогах. И вот уже напротив меня стоял полноватый мужчина в объемном, крупной домашней вязки свитере, кожаных, потертых основательно штанах, заправленных в мягкие сапоги, и посмеивался. Он наклонил голову с большими ушами, из которых торчали седые волосы, и произнес: