Меня коробила и одновременно возбуждала близкая к цинизму легкость, с которой Лен относился к женщинам. Сам же я отличался стеснительностью и целомудрием, над чем он постоянно подшучивал.
- Что краснеешь как девственница перед зачатием? - говорил, видя, как я морщусь от похабщины. - Пор-ра научиться называть вещи своими именами!
И при том в любовные похождения не вовлекал, в них участвовали лишь "равноправные" друзья. Всё же его эротические рассказы (подозреваю, что многое в них было приукрашено) не могли не разжечь во мне чувственности, еще долго остававшейся неутоленной.
Мне упорно не везло в любви. Одну из неудач я переживал особенно тяжело. Казалось, жизнь утратила смысл. Я молился богу, в которого не верил, чтобы он наслал на меня мезонный дождь. Но, увы, Кривые миры явно пренебрегали моей персоной.
Если бы не Лен... Он не отходил от меня, выхаживал как больного. Окружил такой заботой, такой нежностью, что за одно это я должен был помнить его до конца дней.
- Да плюнь ты на нее... - утешал он. - У тебя все впер-реди! Таких, как она, у тебя, знаешь, будет сколько?
Но утешения не помогали, и он, словно лекарством, поил меня разведенным спиртом и читал стихи. Я проваливался в сон под звуки его каркающего голоса...
И еще один эпизод, нет, событие, покачнувшее мои жизненные устои, приходит на память. Однажды Лен спросил:
- Ты любишь Его?
- Да кто ж Его не любит?!
- Ну я, напр-ример.
Я был потрясен. Слова Лена показались мне по меньшей мере кощунственными. Они преследовали меня, вспыхивая в мозгу вновь и вновь:
"Я... не люблю... Его!!!"
А сам-то я за что люблю?
Нет, кумир еще не рухнул, но что-то в нем потускнело, сделалось не столь бесспорным. Революции в моем сознании не произошло, для этого я был слишком ортодоксален. Однако появились сомнения, захотелось разобраться своим умом в том, что прежде принималось на веру.
Рисуя в памяти портрет Лена, я не могу опустить и такой штрих. Был среди лунапультистов один противный тип, иначе не назову. Он вечно ко всем цеплялся, затеивал ссоры. Находчивостью и остроумием не отличался, аргументам предпочитал брань. И как-то, в ответ на меткую реплику Лвна, крикнул ему: