Он нуждается в уходе. Он…

Колдун что-то рявкнул — и молодой дикарь, подскочив, внезапно ударил Виктора в лицо. Она на секунду ослеп, перед глазами поплыло… он снова лежал на камне. Удар был вообще-то несильным, совершенно неопасным для взрослого человека — лишь саднила разбитая губа. Чего они хотят от умирающего? А он ведь умирает, он непременно умрет, если…

Молодой вытащил из-за пояса короткий кнут — и хлестнул наотмашь. Конец узкой кожаной ленты зацепил рану, и руку вновь пронзила дикая боль. Виктор и сам не заметил, как оказался на ногах. Увидав, как прочие члены племени, радостно улыбаясь, вооружаются длинными прутьями, он обреченно, пошатываясь, побежал к лесу.

Дикари загомонили, завизжали — и не спеша двинулись следом. Племя гнало его, словно ослабевшего зверя: не спеша, весело покрикивая, смеясь — и чтобы жертва не расслаблялась, изредка нанося хлесткие, обжигающие удары.

Виктор заплакал.

Его ботинки проваливались в заросли мерзко-желтого, покрытого плесенью мха. Под ногами хлюпало, почва то и дело ускользала из-под ног, по лицу хлестали то ли ветви, то ли влажные щупальца, мокрые и скользкие… Он давно уже не чувствовал ни отвращения, ни злости. Все сменила тупая, безразличная усталость.

"Не могу больше. Пусть убивают".

С новой силой подступила тошнота. Он согнулся, не в силах противиться — и снова получил обжигающий удар бича. Шатающееся тело повело вперед, он инстинктивно оперся на больную руку, и на миг сжался в ожидании жгучей боли. Кисть и предплечье словно охватил огонь… но он по-прежнему оставался в сознании и мог двигаться. Если б только не эти звери, не эти дикари, по недоразумению именующиеся людьми… Ничего, он исправит ошибку. Он еще покажет им, как можно — а как нельзя обращаться с солдатом Федерации!