— Из семьи, которую разгромил я, — медленно проговорил Воин.

— Точно, — слегка удивился наемник. — Постой!..

«Где ты, черт тебя дери?… Что стоит за моей спиной? Что ты оставил себе?!»

Воин уронил голову на грудь. Пес заскулил. Посчитавший себя виновником душевного смятения хозяина, он извинялся бесчисленное количество раз: лизал расчерченные шрамами руки, заглядывал в бледное лицо, увивался под ногами.

— Отстать, — Воин вздохнул и погладил собаку. — Ты тут не при чем. Хотя… Не погнал бы ты это драную кошку, я б не набрел на трактир. И до сих пор ничего не знал бы.

На соборную площадь стекался народ. Никто не замечал человека, сидевшего около перекрестка на ступеньках покосившегося заколоченного дома.

— Он говорил, что я играю своей и чужой смертью, Лембой. Зато тебе он показал какую-то особую дорогу: минуя Смерть, через Память предков, в жизнь до моего конца… У меня такой дороги нет, — Воин посмотрел в преданные карие глаза четвероного спутника. — Ты простишь меня, если вдруг мой конец наступит сегодня? Простишь, Лембой?

На косматой морде прописалось почти человеческое понимание.

— Спасибо, друг. А если я сегодня не отыграю у смерти этого парня, значит, моей жизни и впрямь грош цена. И такая же смерть…

Соборная площадь наполнилась ожидающими. Сплетни шуршали промеж горожан и приезжих. Любопытные взгляды шныряли вокруг, жадно замирали на закрытых дверях собора, скользили по темным улочка и иногда задевали молчаливого всадника, застывшего в сумерках оживленного города.

Гомон зародился в проулке. Перекинулся на кучки запоздалых зрителей, захватил толпу и взорвался неудержимым гвалтом. На ревущих волнах к церкви подкатила открытая черная повозка. Бесстрастные священники открыли сцену кульминационного спектакля.

Пока длилось первое действие — церковный ритуал, Воин сидел в седле неподвижно и до боли в глазах всматривался в силуэт знакомой юношеской фигуры. Та же осанка, тот же упрямый профиль. Слабый телом и сильный духом, он стоял перед собственной смертью, не опустив головы.