Отец Зеро с сомнением "хрюкнул" и проворчал:

- Для вас же будет лучше, если вы, в конце концов, попытаетесь сдержать свое слово. Всякому терпению когда-нибудь приходит конец...

"Ничего, потерпишь... Я слишком нужен Магистру."

Еще нетвердой походкой Бернар прошел в свою келью. Таз в нише, служившей умывальней, был полон не очень свежей воды. Бернар опустился на колени, лицом прямо в таз. На мгновение ему захотелось сделать глубокий вдох прямо в воде и...

Тяжело поднявшись с колен, Бернар постоял, тупо соображая, что он должен теперь делать. Вода текла по лицу, и со стороны могло показаться, что это слезы... Но это была всего лишь вода.

В подвалах Монастыря было сыро холодно и мерзко пахло крысами. В тусклом свете слишком далеко расположенных друг от друга факелов, едва угадывались покрытые зеленой плесенью стены, а своды и вовсе не были видны во мраке. Человек оказываясь здесь ощущал себя вдавленным в грязный покрытый плесень пол гнетущим прессом этого беспросветного мрака, тоски и отчаянья.

Где-то глухо капала вода. Капля за каплей, капля за каплей... Отсчитывая неумолимый ход времени. Подчеркивая безликое единообразие. Перечеркивая все, что находится за стенами Монастыря: Свет, Жизнь, Мир.

Бернар тяжело опустился на крепкую дубовую лавку, стоящую подле такого же массивного стола. Писец-стенограф осторожно шевельнулся в своей нише и вновь замер серым безликим истуканом...

Первым сегодня был тщедушный мужичонка с болезненно бледной кожей и ускользающим взглядом выцветших глаз: уличный торговец всякой галантерейной мелочью, - по кличке Гнилушка. Здоровенный откормленный монах, с изрытым оспой дряблым и тупым лицом похожим на плохо прожаренный блин, почти впихнул мужичонку в "Исповедальню" и замер за его спиной серой глыбой.

"Только бы не били... Только бы не били... Только бы не..." - с упорством заевшей граммофонной пластинки, без всяких эмоций "прокручивалась" единственная мысль в мозгу убогого человечка.