– Где это написано, что я должен кого-то ставить в известность?

– Есть определенные правила…

– Где это написано? Показывать будешь, или как?

– Граф, ты сам знаешь, что есть законы писаные, а есть – неписаные.

– Во-во. Это сначала они неписаные, а потом, в самый неподходящий момент, возьмут – и штаны обмочат. Я ни перед кем не собираюсь отчитываться. Спросили бы вежливо, по-хорошему – ответил бы, а слать кому-то отчеты… Да я сам кого хочешь пошлю. Хочешь – и тебя пошлю? А ты пойдешь, никуда не денешься. Не веришь?

– Не в том ты положении, граф, чтобы кочевряжиться.

– Во-во. А ты в каком положении? В интересном? Так не баба вроде… Или я ошибаюсь?

– Слушай, Седьмой, – на сей раз, в голосе Паланеза сквозило с трудом сдерживаемое раздражение. – Ты готовишь убийц. А потом твои ученики убивают члена Ковена, члена Совета, заметь, и глумятся над трупом. Такое не прощают, Седьмой. Лучше сдайся по-хорошему – может, сохранишь жизнь.

– А не пойдешь ли ты подальше? Кого убили мои ученики?

– Тебе имя Фан ничего не говорит?

– Фан-изгнанница? Ну да, ее они пришибли. И что, это волнует Ковен? Помнится, ее все искали как раз для того, чтобы сделать нечто подобное.

– Ее искали для суда, и ты не вправе был выносить приговор!

– А то, что она устроила на меня покушение и чуть не убила, не в счет? Тебе что, шрам показать? На, смотри!

Мыслеобраз умчался. Это был не тот неумело составленный и еле тянущийся ряд, который когда-то показывала Корбину Джурайя. Это был четкий и короткий пакет, сжатая до предела информация. Паланез принял ее мгновенно, просмотрел, смущенно кашлянул:

– Совет не в курсе…

– И какой умник полез, не разобравшись? Могли бы прислать приглашение, я бы пришел… Впрочем, Первому я давно поперек горла, так что ничего удивительного.

– Корбин, извини, но у меня приказ.