Военный начальник конвоя пригласил Сахмада к себе в машину. Надо ли говорить, что этот офицер из имперского воинского контингента тоже хорошо знал и уважал векиля, и к сыну его относился соответственно. Мальчик забрался в старый, потрепанный джип с открытым кузовом, уселся на переднее место. Скрипучее кожаное, протертое до дыр сиденье было прикрыто небольшими анатолийскими ковриками, тоже изрядно потертыми. Начальник был турком-месхетинцем по имени Хами Махмуд. Одет он был в старенькую, но хорошо выглаженную офицерскую форму, сапоги из тонкой ослиной кожи блестели, как зеркало. Данилыч обязательно бы выразился: "как жидовские яйца". Сахмад сказал об этом турку. Хами Махмуд расхохотался, показывая непривычно белые зубы. Очень ему шутка понравилась. Раскурив трубку, туго набитую турецким табаком, он долго еще похохатывал, разглядывая свои сапоги, пуская из-под усов ароматные струи дыма.
Когда солнце стало припекать, караван, наконец, тронулся. Впереди ехал джип Махмуда, оборудованный вращающейся турелью, на которой был укреплен тяжелый пулемет. За пулеметом стояли два стрелка. Мухмуд сидел за рулем. Он никому не доверял свою жизнь. Пустыня шуток не любит. Следом за машиной шел верблюд-вожак, "дзинь-дзинь" - позванивал колокольчик, привязанный к длинной шее животного. Меж двух его мохнатых горбов сидел зоркий мальчик - впередсмотрящий. В его обязанности входило подать сигнал, если вдруг вдали обнаружится опасность. За цепочкой верблюдов опять ехал джип, затем снова тянулась цепочка верблюдов, замыкали колонну всадники, сопровождаемые третьей машиной.