Железяка немедленно преисполнился отваги, достаточной для того, чтоб как минимум начать испытывать симпатию к прохожим и не обходить их больше стороной. И забыть о страшных простынях. Оттого и смотрели на него как на психа. И теперь уже не он, а от него уходили в сторонку.

Показалась вывеска трактира, и Железяка почувствовал грызущий голод. Зашел, широко улыбнулся официанту, сделал заказ. Еда оказалась совсем невкусной, кофе отдавал вековой пылью. Не глядя в счет, Железяка раскрыл бумажник. Улыбка сползла с лица. Он держал в руках с десяток конфетных фантиков, притворяющихся деньгами, и пытался что-то сказать. Но получалось лишь невыразительное мычание. Официант, молодой парень в красном жилете, с нездоровым лицом, похожим на картофельное пюре, ждал, бесстрастно глядя на веер разноцветных бумажек. Наконец Железяка выдохнул виновато:

– Вот… – и протянул руку с выражением нищего, просящего копеечку.

Официант быстрым натренированным движением выхватил три обертки.

– Этого достаточно, – сказал он добрым голосом. – Заходите к нам еще. – Железяка, ничего не поняв, уразумел только одно: парень содрал с него очень хорошие чаевые.

На улице он еще раз заглянул в бумажник. Там ничего не изменилось. Он вытащил один цветной лоскуток и сунул его в окошко ларька, спросив бутылку минеральной воды. При этом ощущал себя фальшивомонетчиком и жалобно улыбался. Вместе с бутылкой ему вручили на сдачу мятую горстку таких же конфетных денег, поменьше размером.

В голове обосновалась четкая, очень реалистическая мысль: «Это заговор». Железяка весьма удивился тому, с какой поспешностью и облегчением он ухватился за нее теперь, всего три дня спустя после того как собственноручно убил ту же самую мысль, показавшуюся тогда фискальной и невежественной. Подрывающей основы цивилизованного миропорядка. Теперь же следовало признать, что от миропорядка не убудет больше, чем уже убыло. Как-то сам собой, очень естественно заговор определился как мировой жидомасонский.