Приходили разные бывшие мисс с первыми признаками морщин и начавшие полнеть манекенщицы, а также несколько списанных бортпроводниц. Заглядывали на огонек и офицеры, до сих пор еще спорившие о боях с русскими в карельских лесах; пара-тройка летчиков гражданской авиации, лишенных летных прав. Затем множество хохочущих вдовушек, которым повезло похоронить своих финских мужей-горняков; дамочки эти коротали последние золотые денечки за растапливанием целлюлитовых слоев на своих задницах и ворчали по поводу нищенского уровня жизни в Старом Свете. По ночам праздники финской диаспоры заканчивались усталым беспутством, которое поддерживалось меланхоличными народными песнями. Наиболее популярной была "Распустились листочки в Карелии милой".

Один крупный чиновник, некий мистер Ябала, родом из Саволакса, ранее носивший фамилию Яппиля, рассказывал Ойве о своем житье-бытье. У него была огромная яхта, красивый дом в хорошем районе и две машины. Был бассейн, и баба в нем плавала, вообще-то совсем недурная собой баба. Казалось бы, чего еще было желать этому благополучному республиканцу? Ан нет...

– Я уже пять лет не пробовал ряпушки, веришь ли, Ойва? Иногда так чертовски хочется фрикаделек, что аж в животе жжет. Ты же знаешь эти местные гамбургеры.

Ябала жаловался также на то, что уже много лет не видел самого обычного трамвая.

– Эх, проехаться бы на "трешке" от Каллио до Торговой площади, купить там десяти килограммового лосося и засолить его. Здесь продают только эту океаническую рыбу с белым мясом, и всегда надо за ней ехать на своей машине.

А больше всего мне здесь не хватает баньки по-черному. Ты только подумай! Из парилки прямо в озеро, а потом прохлаждаться на лавке возле бани. Здесь даже болонской колбасы не купить! Да что там – гамбургера путного и то у них днем с огнем не сыщешь. Если бы я смог выбраться в Суоми хотя бы на одну ночь, то сходил бы в сауну, съел бы, черт побери, за один присест килограмм холодной болонской колбасы и выпил бы ушат домашнего пива.