Он был опустошен настолько, что не было сил стоять, и инъектор становился все тяжелее в его руке.

Когда в квартире истошно затрезвонил звонок, Дейнин даже не смог дойти до двери, чтобы открыть и впустить своих помощников, и ребятам пришлось выламывать хлипкий замок.

Он сидел в стороне на стуле, тупо наблюдая за тем, как его подчиненные упаковывают синюшное крошечное тельце в огромный, явно не рассчитанный на такие размеры трупов, пакет; как швыряют туда же тряпки и пеленки, испачканные жидкими детскими испражнениями (чтобы не оставлять следов, пояснил кто-то из ребят), как затягивают вакуумную «липучку», не пропускающую ни запахов, ни звуков, как втроем с трудом перетаскивают обмякшее тело Шуры из кухни в комнату, укладывают его на диван и заботливо укрывают протертым до дыр пледом…

Как ни странно, тот плач, который почудился Дейнину (теперь он уже не был уверен в том, что действительно слышал этот жалобный голосок), все еще преследовал его. Только теперь плач был совсем тихим, едва слышным…

Ночью Дейнин практически не спал. Ворочаясь с боку на бок, он отчетливо видел, как Шура Зарубина приходит в себя, как бродит она по опустевшей квартире, тщетно пытаясь найти своего маленького уродца, плач которого не слышен никому, кроме нее, и как потом она наконец осознает, что ее безумная попытка спасти в себе хоть капельку человечности была безжалостно раздавлена жестоким и бездушным здравомыслием окружающего мира… Потом Ярослав представлял себе, как Шура просовывает голову в петлю из бельевой веревки… или как неуклюже она карабкается на подоконник, чтобы открыть окно и прыгнуть вниз на асфальт… или как принимает целую горсть феназепама и для надежности запивает таблетки водкой…

Видения были настолько яркими и правдоподобными, словно он смотрел документальный фильм.

Несколько раз медик вскакивал с постели, трясущимися руками набирал номер телефона Шуры и в отчаянии вслушивался в долгие гудки. Однако, как, впрочем, и следовало ожидать, никто не поднимал трубку на другом конце провода.