Тогда он начинал лихорадочно одеваться, чтобы поехать туда, куда пытался дозвониться, но останавливался на полпути, с ужасом понимая, что уже поздно пытаться исправлять ту ошибку, которую он допустил накануне.

На рассвете Дейнин забылся тяжелым сном, похожим на обморок, и, когда очнулся, увидел, что впервые за много лет опоздал на работу.

В двери Центра он входил с опаской. Ему казалось: всем уже известно, что накануне произошло в квартире Зарубиной. Ему казалось, что сотрудники глядят на него со скрытым осуждением.

Однако, поднимаясь по лестнице к своему кабинету, он вдруг увидел Шуру. Она как ни в чем не бывало мыла пол, только сегодня движения ее были автоматическими, словно у робота.

Дейнин почувствовал, что у него все обрывается внутри.

– Здравствуй, Шура, – постарался выговорить он так, будто вчера ничего между ними не произошло.

– Здравствуйте, Ярослав Владимирович, – ответила она, лишь на миг окинув его безразличным взглядом.

И в ту же секунду его пронзил оглушительный вопль. Это был безутешный тоскливый вой на одной высокой ноте. Так воет собака, когда хозяева уносят принесенного ею щенка, чтобы утопить его.

Ноги у Ярослава внезапно стали ватными, и если бы он не оперся на перила, то наверняка бы упал.

– Шура, – с трудом произнес он непослушными губами, – ты это… не надо, а?.. Не плачь, прошу тебя!

Она вскинула голову, окатив его с головы до ног ледяным, без единой слезинки, взглядом.

– Что с вами, Ярослав Владимирович? – устало поинтересовалась она. – Я вовсе не плачу…

И тогда Дейнин зажал уши руками и, задыхаясь, стремглав бросился бежать. Но не в свой кабинет, а вниз, в вестибюль. Вой, который звучал внутри него, становился все тише и тише по мере того, как он удалял слот Шуры.

Не видя никого и ничего вокруг себя, наталкиваясь на встречных, он выскочил на крыльцо и опомнился только тогда, когда доковылял до скамьи в парке, окружавшем здание Центра.