Затем у "Художественного" она нырнула в подземный переход, проскользнула мимо столь же непременной, как Гоголь, детали пейзажа металлистской тусовки, и вынырнула у трех ларьков на углу, у кафе "Капуччино" свернула на короткую колбаску Суворовского, прямо напротив деревянного столика со скамеечками, где раньше допивали свой век бывшие журналисты, изгнанные из Домжура. Слава богу, спорхнула с мостовой не у самых Никитских, а чуть дальше избавив меня от необходимости здороваться с подонком и извращенцем Тимирязевым. Зато на этом бульваре любви, широком ложе Тверского, я кивнул негодяю Есенину, он стоял, унылый, гордо возвышаясь, посреди шахматистов, они не обращали на него ровным счетом никакого внимания, поглощенные стуком часов и игрой фигур, а когда-то, я помню, мы пытались этого бедолагу раскрутить на бухло, и хоть он, гнида такая, отказался нас уважить и денег не дал, зажал, падла, бабки, все равно выпили с ним на троих- чисто из жалости - а кто был третий, хоть убей, не помню, помню лишь, что было это после Сан Саныча, который грустит совсем один, там, в тенистом дворике неподалеку от особняка Рябушинского. Хотя нет, кажется, припоминаю, третьим был странный субъект, не то крылатый осел, не то лошадь летучая, маленькая и добрая, в облике ее мерещился мне пегас, пегасик с огненными крылами. Потом мы пронеслись мимо старинного дерева, как мне раньше казалось - еще петровских времен, но недавно выяснилось - наебон - гораздо моложе, а я так любил под ним поссать, под дубом этим, бывало выйду из "Русского бистро" и поссу всласть, как следует. С Пушкиным здороваться не захотел, отвернулся, полная гнида он, развел проституток, пакости разной потворствовал, мафии глухонемых покровительствовал. Еще со школьных времен мерзавца ненавижу.