— Ну же, профессор, — повторил энкавэдэшник, вытирая штык о галифе. — Я жду.

— Нет, — пробормотал Аристарх Петрович, с ужасом чувствуя, как ноги сами несут его к человеку, которого лама Чимит называл Хромцом. — Нет, товарищ капитан, не надо, я ничего не видел, я ничего никому не скажу.

— Конечно, — сказал капитан. В глазах его профессор видел тот же клубящийся мрак, что и в хрустальных глазницах черепа. — Разумеется, вы ничего никому не расскажете.

Аристарх Петрович не успел заметить удара. Перед глазами его вспыхнули огненные круги, и он рухнул на каменный пол.

— Это не значит, что я оставлю вам жизнь, — скучным голосом произнес где-то наверху невидимый энкавэдэшник. — Просто у меня есть к вам еще несколько вопросов. Однако вот этого — он пнул носком сапога тело настоятеля — следует допросить первым. Скоро начнется некроз мозга, а это не располагает к длительным беседам…

Аристарх Петрович услышал, как тяжело звякнул хрусталь жуткого черепа. Подул пронизывающий до костей ветер. Одна за другой гасли горевшие вокруг мандалы свечи. Где-то под потолком храма послышалось леденящее душу пение — заунывное, страшное, напоминающее рев длинных тибетских труб.

Преодолевая боль во всем теле, Аристарх Петрович приподнял голову и увидел, как открываются глаза мертвого уже ламы Чимита — закатившиеся, без зрачков, но каким-то сверхъестественным образом видящие.

— Говори, — приказал тот, кого настоятель называл Хромцом.

И мертвые губы старика послушно зашевелились.

Аристарх Петрович закричал.

ЧЕРЕП И КОСТИ

Москва, ресторан «Речные заводи», 1990-е

— Клиент доволен, — сообщил Сашка Косталевский, пододвигая ко мне пухлый конверт. — И намекает, что готов повысить расценки, если контракт будет продлен.