Корин сглотнул, быстро огляделся, поставил авоську с "Дарницким"

прямо в пыль и, соскочив в канавку, вцепился в находку.

Только дома он кое-как отдышатся, запер дверь, распутал узел на

бечевке и вытряхнул на стол содержимое свертка. В глазах зарябило

от светло-коричневых рублевок, зеленых трешек, синюшных пятерок, стыдливо-красноватых десяток. Почти все они были помятые, захватанные, потертые, бывшие в обращении. И, несомненно, настоящие.

Постояв у стола, Корин принял душ - и сердце немного успокоилось, и в голове прояснилось. Он принялся было пересчитывать деньги, кучками раскладывая их по весовым категориям, но вдруг замер, то ли замычал, то ли застонал, громко обозвал себя не очень хорошим словом и торопливо придал свертку прежний вид, и обвязал бечевкой, и затянул узел крепко-накрепко, дабы избежать соблазна оставить себе хотя бы пару-другую стыдливо-красноватеньких.

- Деньги, дурак! - процедил он сквозь зубы. - Настоящие деньги...

Из райотдела милиции Корин, сдав находку, вернулся довольно поздно. Перед сном он постоял немного на балконе, разглядывая небо, но Кассиопея пропала за темными облаками и по радио посулили переменную облачность на весь завтрашний день.

Утро, однако, вновь явилось миру и Ингульску солнечным и беспечальным, утро старалось быть мудренее вечера и поэтому Корину пришла в голову еще одна мысль. Поначалу ему стало немного противно

от этой мысли, но чем больше он рассуждал сам с собой, тем больше убеждался в справедливости принятого решения.

"Действительно, - размышлял он, бреясь и рассматривая свое

отражение в зеркале. - Чем я хуже других? Чем мои произведения хуже тех, что печатают? Почему же я не имею права быть напечатанным, а другие имеют? Я что, второго сорта, что ли, низшего разряда, а они, выходит, каста избранных, брахманы литературные? Черта с два!