Кузнец Пахом задумчиво стоял посередине пустого двора, глядя в безоблачное небо. Был он волосат, закопчен и могуч.

— Трезвый, думает, — уважительно прошептал провожатый.

Мы подошли к мастеру. Приход гостей не отвлек его от созерцания родных просторов, и он даже не посмотрел в нашу сторону.

— Здравствуй. Пахом, как здоровьечко? — подхалимским голосом обратился к нему Косой.

— Ну? — ответил тот, наконец, соизволив увидеть гостей.

— Тут проезжему человеку нужно лошадку подковать...

— Чего? — так же лапидарно спросил кузнец.

— Лошадку, говорю, подковать нужно...

Пахом, не торопясь, осмотрел соседа, меня, донца, скривил лицо, сплюнул и, тяжело вздохнув, согласился:

— Это можно.

Изъявив согласие выполнить работу, он, однако, остался стоять на месте, опять вперив взгляд в небо. Мы почтительно ждали, когда он еще что-нибудь вымолвит или хотя бы пойдет к своей кузнеце. Однако волновали его, как оказалось, совсем другие проблемы:

— Нет справедливости, — сказал он, обращаясь неизвестно к кому.

— Где? — разом заинтересовался Петр.

— Нигде, — ответил кузнец и наконец вернулся на грешную землю. — Чего случилось?

— Подкова у проезжего оторвалась, — опередив меня, ответил Петр. — Нужно бы хорошему человеку помочь.

По его словам выходило, что подкова оторвалась у меня, но кузнец все понял правильно:

— Веди к кузне, поправим.

Мы подошли к закопченному строению, возле которого валялись старые, стертые подковы и еще какой-то металлолом. Пахом забрал у меня повод, завел донца в станок из жердей и привязал того к коновязи.

— Это разве подкова? — желчно поинтересовался он, без труда отрывая подкову вместе с гвоздем от копыта. — Дрянь это, а не подкова.