Он раскрыл ее паспорт и сравнил фотографию с той, что была в удостоверении.

— Сюда, — сказал он, подталкивая ее к грузовику в нескольких ярдах от них.

— А в чем дело? Я только что закончила съемки в Багдаде и возвращаюсь в Нью-Йорк. Вы не имеете…

Задний борт грузовика был открыт, и офицер указал внутрь.

— Кладите сюда сумку.

Спокойно. Это обычный досмотр. У них нет повода подозревать, будто она незаконно ввозит что-то в страну.

— Открывайте, — велел офицер, кивая на ее сумку. Коттен расстегнула молнию. Даже под кучей кассет виднелся угол шкатулки Арчера.

— Что на пленках?

— Мой материал. Это съемки детей и стариков.

— Детей, — произнес он, разглядывая кассету и наклейку. — Откуда мне знать, что вы не врете?

Коттен вытерла лоб рукавом:

— Придется просто поверить мне на слово. Он отложил кассеты в сторону.

— Где ваша камера?

— Я репортер, — ответила она. — Мой оператор еще в Ираке.

Он продолжал копаться в сумке.

— А это? — спросил он, вытаскивая шкатулку Арчера.

— Грузик.

— Для чего?

— Чтобы уравновесить штатив фотоаппарата.

— А где штатив?

— Пришлосьбросить.

— Но взяли эту деревяшку?

— Она уже, была в сумке, когда я уезжала. Я торопилась.

Он перевернул шкатулку, потряс, затем снова положил в сумку и достал фотоаппарат-зеркалку. У Коттен отлегло от души.

— «Никон», — произнес офицер, рассматривая его. — Очень хороший.

— Да, хороший, — согласилась она, теряя терпение. — Я могу идти?

— Смотря…

— Смотря что?

— Что произойдет с этим фотоаппаратом.

— Он стоит семьсот…

— Очень, очень хороший, — повторил он, поглаживая корпус.

Коттен потянулась за фотоаппаратом, но офицер отдернул руку.