Зачем ты тащишь меня снова К людям чужим Без единого слова? Зачем ты берешь мои руки, Изрезанные ножом? И эти кошмарные звуки — Ты говоришь — музыка. Я говорю — мука. Я знаю, что будет потом. Зачем ты ведешь меня глупую, нелепую, На дальний причал? И снова кошмарные звуки. (Рояль заскрипел, саксофон застучал, И, кажется, стонет скрипка). Смеюсь и плюю — Твои губы целуют так мерзко и липко. Бросаюсь в холодную воду с ограды. Плыву. Плыву за буйки. В холодную моря громаду, Пока еще руки крепки. Но шелк этой юбки цыганской Так тянет ко дну. И волосы мне облепили лицо. Тону. Тону и смеюсь. Вода в моих легких, Но я не боюсь… Но что это? Было темно и вдруг болью прорезался свет. На досках лежать так холодно. Прошу у тебя ответ; Но ты только плачешь, Целуя мою рассеченную бровь. И я говорю — тихо — безумие. Но ты возражаешь — впервые — любовь. 

Где-то на середине песни струна оборвалась, издав жалобный стон. Ничуть не смущаясь, странная девушка продолжила петь, одним голосом вытягивая сложную мелодию. Слушатели, как завороженные, подались вперед — и я вместе с ними. Здесь, на самом краю пирса, было сложно разбирать отдельные слова. Плеск волн заглушал тихий голос, скрадывая окончания, и казалось, что певица задыхается от судорожного плача. Но последнее слово, произнесенное хриплым шепотом, я услышала очень четко. Сжалась в комочек, стараясь не вспоминать.

Безумие.