Наконец он тоже заметил удивлённые, насмешливые, а иногда и подозрительные взгляды, снизил на полтона голос:

– Кстати, если бы мы не валили все трудности в кучу «пережитков», а говорили правду, легче было бы и бороться с ними. «Говори откровенно, и лжец от тебя убежит», как сказал английский поэт Уильям Блейк. – Когда мы входили в полосы света от фонарей, становились резче усталые морщины у его рта, у глаз… – …А мы с вами, Пётр Петрович, залезаем внутрь механизмов Первой программы да ещё пытаемся переделать их, приспосабливая к своим, человеческим целям. Поэтому нам надо быть ой какими хитрыми и терпеливыми. А самое главное – дальновидными. Ибо госпожа природа не всегда прощает такое вмешательство… – Вдруг озорно подмигнул мне: – Мы же всё равно будем вмешиваться. Нас мёдом не корми, только дай вмешаться, покопаться в себе. Да и ничего другого нам не остаётся…

Он поправил шарф на шее, и Таня сказала:

– Не просту́дитесь, Виктор Сергеевич? Всё-таки сегодня на улице холодно.

Как в каждой женщине, в ней жило одно из прекрасных проявлений Первой программы – инстинкт материнства, и она покровительственно относилась к мужчинам. Но Виктор Сергеевич, наверное, по-своему понял её слова, потому что сразу же, взглянув для приличия на часы, заспешил, попрощался и почти на ходу вскочил в троллейбус.

А мы в тот вечер ещё долго гуляли по заснеженному проспекту Науки. Набрякшее небо висело низко, облака казались следами босых ног на тёмно-зелёном льду. Под ногами потрескивала снежная парусина. Ветер менялся, становилось теплее. Постепенно менялось и небо, превращаясь в синюю стеклянную чашу.

– Откуда вы знаете домочадцев академика? – спросил я.

– Училась с его дочкой в одной школе, – отчего-то смутившись, неохотно ответила Таня и поспешила спросить: – А почему Виктор Сергеевич пришёл с вами в виварий? Специально ко мне?