Немного отдышалась.

Спихнула второй сапог и надела тапочки. Замерла, потому что боль перешла все мыслимые пределы — можно было только недвижно стоять и кусать тресканные губы.

Мерно тикали в комнате часы. Потом пробило девять, и в окошечке задергалась кукушка.

Скелет вздрогнул, осторожно выглянул из кухни:

— Что это?

Старуха махнула рукой:

— Часы.

Ее боль не прошла, но отступила — даже боль иногда устает.

Старуха зашаркала на кухню, зацепила ногой цигарковиЁ коробки. Скелет отодвинулся, пропуская ее.

В кухне было все как всегда. Чернели беззанавесочные окна, за ними торчал тупым карандашом мертвый фонарь. В доме напротив двигались нечеткие цветные силуэты — как будто там другая страна, страна из далекого будущего. Внизу, во тьме, шевельнулся дворовый приблудный пес.

Вздохнула. Пошла ставить чайник.

Скелет отошел от плиты, чтобы не мешать старухе. На плите стояла маленькая кастрюлька с вермишелевым супом, рядом — сковородка, ручка которой была наполовину обломана, чайник. Она взяла чайник, чувствуя, как плескается в нем утренняя вода, прошаркала к умывальнику и отвернула кран. Привычно выждала некоторое время, чтобы стекла ржа, подставила под струю посудину.

Скелет глазел.

Старуха лязгнула чайником о плиту, подожгла огонь под ним и кастрюлькой.

Настырно кололо в боку — она решила хотя бы посидеть перед тем, как заняться уборкой.

Тяжело скрипнул под ней табурет, почти такой же старый, как она сама.

— Чего пялишься, садись, — сказала старуха.

Скелет дернул лопатками:

— Спасибо. Я не хочу.

— Не устал, значит, — пробормотала старуха.

— Что?

— Глухих везли, тебя забыли, — огрызнулась она.

А потом без перехода спросила:

— Чего ж тебя, кроме как я, нихто не видить?

«Костяк» подвигал нижней челюстью.

— Не знаю, — сказал он. — Как интересно.