Дверь. О! Ширинища и вся из непробиваемого материала. Надежно. Незнакомый мужчина. За ним в сенях незнакомая женщина.

— Бажаны? — говорю.

— Да. А вы кто?

— Мамочка, — ору и в слезы. Они — ох. И пошло.

После телячьих я наотмашь:

— Хочу знать, затем приехал: почему меня в Аграрку? Почему я рос с дедкой и бабкой, а не с вами?

Отец угрюмничает. Мать губы — кус. Но я жду.

— Хорошо, — наконец, мать, слезы вытирает. — Сначала все шло нормально. После Инкубатора ты … вы росли таким веселым агломерашем, и мы ждали ваших первых шагов. Но вы продолжали ползать. Сверстники уже бегали, а вы… Они стали произносить первые слова, а вы упорно молчали… Наконец вы забегали и заговорили. Мы на время успокоились. И вдруг стали замечать, что вы несете какую-то чушь. Мы испугались: а вдруг именно вы!..

— Что «именно я»?

— Именно вы!.. — повторила мать. Голос — рваный. — Если бы это оказалось правдой, то в Агло вам бы не выжить ЗОД тысячеглаза и хитра… Тогда мы отправили вас к бабушке. Мы надеялись, что вы останетесь в Аграрке на всю жизнь — там ведь нет ЗОДа, а тесты пустая формальность, которая ничего почти не выявляет.

— Бажан, — перебил ее отец, — теперь, когда вы преодолели тесты, когда меньше вероятности, что вы — это Он, теперь легко осудить нас, но двенадцать ступеней назад ничего не было ясно. Мы испугались и попытались спасти вас. Простите нас и поймите.

— Никто из нас не может сказать, что он — не Он, — сказал я, хмурясь. — До того момента, пока не пройдет Г/А.

— Но Г/А означает: уполовиненная жизнь, жизнь — вдвое короче, — сказал отец.

— В Аграрке много сирот, — сказал я, — одни у родственников, другие у незнакомых… И все — как я?

— Очевидно, — мать горестно, — знали бы вы, как страшно, когда ребенок мелет вздор. Детям свойственно говорить странные вещи, но когда думаешь о Г/А, любую естественную вещь принимаешь за кошмар… Вы простили нас?