– И ты помнишь?

– Наверное, это у меня профессиональное.

Она помолчала. Покосилась в зеркало, летящим движением – он очень любил, как она движется, – поправила прическу. Помяла один из локонов надо лбом, когда прижималась лицом к его груди. Теперь все снова стало как надо.

– Это твое последнее слово?

– Катюша, ну нет денег, – сказал он мягко, но окончательно.

– А ты напиши что-нибудь такое… быстренько… для европейцев.

– Сейчас уже не те времена, дорогая. Нас почти придушили. Начинается все с того, что простые люди не хотят идти на поводу у так называемых бандитов – а кончается тем, что по-настоящему бандитской становится власть.

– Потрясающе. То есть ты хочешь сказать, я же и виновата в том, что у тебя нет прежних возможностей плеваться желчью?

– Не ты одна. Народ опять взалкал величия и вечных ценностей. Как я еще в девяносто седьмом писал, сравнивая нацистскую Германию и современную Россию, "расцвет национальной культуры даром не проходит".

– Ой, да хватит политики. Сколько лет вместе живем, парень к тебе по-своему очень даже привязан. И ты с ним вроде дружишь… Ты понимаешь, что сейчас решается вся его жизнь?

– Конечно, понимаю. Я не понимаю только, почему его отец должен быть избавлен от всех этих проблем. Он что, несовершеннолетний?

Она глубоко втянула воздух носом.

– Ну, хорошо, – сказала она.

Потянулась к вешалке, сняла плащ. Одним текучим, змеиным движением облилась чужой кожей. Линька наоборот. С почти издевательским изяществом вступила в туфли. Все это заняло секунды, он ни разу не смог поймать ее взгляд. Когда она хотела, она умела прятать глаза по полдня – а тут секунды.

– До вечера, – примирительно сказал он на пробу.

С поджатыми губами, молча она вышла из квартиры. Уже с лестницы оглянулась.