– А я с ним и не ссорился.

– Сынок, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, – сказала мама. – Ведь я вижу, что ты до сих пор любишь Радку и никак не можешь смириться с её потерей, но из-за своей непомерной гордыни… В конце концов, прошло уже три года, страсти улеглись, и никто не станет говорить, будто ты поддался нажиму.

Я вздохнул:

– Увы, мама, нет. Ты ошибаешься. Зоран станет говорить, ещё как станет. Уж он-то зальётся соловьём, такого понапридумывает. А этот старый хрен… пардон, Володарь, заставит меня унижаться.

– По-твоему, просить руки унизительно?

– Нет, но можно не сомневаться, что моё сватовство представят как публичное покаяние. Я этого не потерплю.

Теперь уже вздохнула мама:

– Ты такой же упрямый, как… как и все Пендрагоны. Ты путаешь гордость с гордыней, а признать свою не правоту считаешь малодушием, хотя на самом деле это был бы мужественный поступок.

Я пожал плечами:

– Значит, я недостаточно мужественный.

– Скорее, недостаточно взрослый. – Мама наклонила мою голову и нежно поцеловала меня в лоб. – Мой ты малыш.

Ещё недавно я обижался, когда матушка называла меня малышом, но в последнее время стал относиться к этому спокойно – наверное, повзрослел. А повзрослев, понял, что для матери дети всегда остаются детьми, сколько бы лет им ни было – хоть два, хоть двадцать два (да хоть и семьдесят восемь). И всё же…

– Мама, – сказал я. – Мне надоело быть единственным ребёнком в семье. Я уже вырос – пора бы тебе подумать ещё об одном малыше. Или малышке.

На лицо матери набежала тень и тут же исчезла – но недостаточно быстро, чтобы ускользнуть от моего внимания. Набравшись смелости, я наконец решился задать очень болезненный для меня вопрос, который мучил меня с тех самых пор, как я начал критически воспринимать действительность:

– Ты не любишь отца, мама, ведь так? Ты не хочешь от него детей. А я родился по чистой случайности. Я прав?

Она отступила на шаг и устремила на меня грустный взгляд своих прекрасных голубых глаз.