Заросли кустарника, чьи голые ветви цеплялись за одежду всадников, потихоньку стали превращаться в островки низкорослых корявых колючек, белевших посреди безводной земли, подобно чьим-то высохшим костям. Да и голубая земля под их ногами покрылась проплешинами серебристого песка. Очевидно, они направлялись к одному из пустынных участков этих суровых краев. Но следы их предшественников по-прежнему виднелись под лапами ларнгов, и новые спутники Кинкара явно были уверены, что не сбились с пути.

Поднялось солнце, и с его восходом на всадников налетел ветер, не по-зимнему теплый и влажный. Ветер поднял тучи песка, и езда превратилась в сущее мучение. Кинкар соорудил себе что-то вроде маски. Ему был привычен обычный пыльный ветер, всегда досаждавший городским жителям во время путешествий. Но здесь все было куда хуже. Цим смежил веки двух своих глаз, а два других прикрыл прозрачными внутренними перепонками, не высказывая, впрочем, никаких других признаков неудовольствия. Воркен парила над самым большим песчаным вихрем.

Куски скал, источенные ветром и поднятым бурями песком, возвышались по обеим сторонам дороги, будто каменные изваяния. Они напоминали руины древнего замка. А тропа все вилась и вилась между этими столбами и колоннами, и вскоре Кинкар совершенно утратил чувство направления. Особенно неприятно было то, что за носившимся по ветру песком нельзя было различить никаких ориентиров.

Ничего не оставалось, как только вслепую следовать за лордом Дилланом, надеясь на то, что он хорошо знает путь. Кинкару хотелось есть, но главным мучением была жажда — вернее, мысли о воде. Наверное, они уже ехали несколько часов. Сколько же им еще тащиться по этой голой пустыне?

Кинкар натянул заушники, осаживая Цима. Барабан теперь грохотал над самым его ухом! Но почему молчит Воркен?! И тут послышался голос Вулта, глухо доносившийся из-под маски: