Кинкар соскочил с Цима и бросился к бившемуся мороду, на ходу срывая с себя плащ. Брать Воркен голыми руками было нельзя — она в кровь изодрала бы своего хозяина когтями и клювом. Кое-как ему удалось накрыть плащом разъяренную птицу и поднять ее с земли, крепко прижимая к своей груди отчаянно вырывавшийся сверток.
Из-за каменных изваяний донесся вопль триумфа; толпа заросших, нечесаных людей вырвалась из укрытия и устремилась к Кинкару. Тот отступал, не сводя с них глаз. Меч его был наготове, но колотившаяся под плащом Воркен не давала своему хозяину пустить его в ход. К нему быстро бежали люди, размахивая копьями и дубинками, и тут он понял, что беспокойство, владевшее им вот уже некоторое время, было обыкновенным страхом. Такая открытая атака отнюдь не походила на обычную боевую тактику бродяг, и это было совершенно непонятно. К тому же пустой желудок Кинкара готов был вывернуться наизнанку от зловония, распространяемого немытыми телами нападавших.
Он крикнул, подзывая Цима. Ларнг тут же повиновался, но вскарабкаться в седло было невозможно — мешала неустанно вырывавшаяся Воркен. Но не мог же он бросить выкормленную им птицу!
— Яааааа! — орали бродяги, и крик их приводил Кинкара в куда большее смятение, чем бой барабана. А за пешими приближались и конные, одетые и вооруженные куда лучше, чем их собратья.
И тут между ним и неприятелем, словно из-под земли, вырос ларнг. Вулт опустил свой меч и тут же поднял окровавленное острие, примериваясь, куда ударить еще раз. Из-за скал выскакивали все новые и новые люди и бежали к оборонявшимся.