- Ничего, Серафим Яковлевич, скоро мы ему повязочку снимем, он вам все объяснит, всю свою благодарность... Ну, а ваши как дела? На поправку дело идет? Хороши, а?

- Какое хороши, болит... болит, и все! Сестра сняла повязку. Борис Федорович наклонился над Серафимом Яковлевичем, внимательно осмотрел .швы.

- Как он лежит, сестра? - спросил он.

- Крутится, - вздохнула сестра, избегая взгляда Серафима Яковлевича.

- Книжку ему надо дать, сестрица.

- А хоть бы и книжку! Перемолвиться словом не с кем. Слева немой, справа и того хуже.

- Именно хуже, - сказал Борис Федорович и подошел к третьей кровати.

- Вот, вот, - продолжал Серафим Яковлевич, - мало того, что носом свистит, так еще по ночам светится. Подумать только! Будто у него в брюхе электросваркой кто занимается. Чудеса! Какой уж тут покой! Опять-таки медицина...

- Все медициной недовольны... А ведь ваше счастье, что пенициллин открыли...

- Это вы оставьте - насчет пенициллина. Все говорят: у вас рука искуснейшая, а как взглянете, так кровь затворяется.

Борис Федорович сделал такой жест, будто отогнал назойливую муху, и присел на табурет возле третьей койки.

- Как температура?

- Возьмите, Борис Федорович. - Сестра протянула температурный листок.

Борис Федорович встал:

- Пятьдесят градусов?! Непостижимо! Чем же вы мерили?

- Брала у биохимиков в лаборатории. На триста градусов термометр. Уж как они допытывались, зачем нам, в хирургическом, такой термометр понадобился! улыбнулась сестра.

Борис Федорович ощупал тело больного, отдернул пальцы.

- Тяжелый шок, до сих пор не пришел в себя. Да у него, я вижу, и анатомические расхождения. Вот эта мышца... бицепс... А вот эту, на груди, вы знаете, сестра? И я не знаю! Три года работал ассистентом на кафедре анатомии - и не знаю!

- Отклонение от нормы? - робко спросила сестра.

- Какие там отклонения! Новые, совершенно новые мышцы! Следовательно, и кость должна быть другой! А почему, сестра, не раздели его, почему не сняли этот шутовской балахон?