— Ну, как знаешь, — хмыкнул Репей. Сам он налил себе из фляжки в длинный, почти в рюмку вместимостью колпачок и лихо дёрнул. — Перцовая, блин! Высший класс. Ты, дядя, мимо своего счастья пролетел.

Мужик дипломатично промолчал.

— А ты вон, значит, шибко в Бога веришь? — Репья тянуло на дебаты.

— Ну, как сказать… Верую, конечно, но мог бы и сильнее верить, глубже. Увы, грешен.

— Ой, ну уж так прямо и грешен? — хохотнул Репей. — Скольких порезал? А баб много завалил? Ну вон то-то. Тебя Бог должен по шёрстке гладить, ты ж примерный…

— Да какой я примерный, — тоскливо протянул мужик. Костыль как-то сразу понял, что тому очень не хотелось лезть в базары с Репьем. — Ничуть не лучше прочих… Много всякой мути во мне. Удивляюсь, как это Господь всё мне прощает?

— А он у них добренький, — подал вдруг голос Шуряк. — Он у них свечки любит. Они ему свечку, денюжку в копилку, он им дело и закроет. Типа как Сан Палыч.

Репей недовольно хмыкнул, и вновь Костыль уловил его настроение. Не стоило светить при лохе Сан Палыча. Конечно, откуда тому знать имя… но мало ли… А вдруг он именно там, в прокуратуре, и пашет? Младшим подметальщиком?

— А ты вообще кто по жизни, мужик? — сладким голосом осведомился Репей. Не понравился Костылю его голос. Жди теперь чудачеств…

— Учитель я, физику в школе преподаю, — сдержанно ответил мужик.

— И что, физика уже Бога признала?

— Это же разные вещи, — вздохнул тот. — Это за пять минут не объяснить. Наука и вера друг другу не враги. Они просто о разном говорят… Про это сотни книжек написано.

— Мы книжек не читаем, — булькнул Шуряк. — Мы глаза бережём.

И заржал. Смешно ему было, Шуряку.

— Ну а вот скажи… — задумчиво протянул Репей, — вот Бог, значит, тебя терпит. Выходит, любит, да?

— Конечно, — судя по тону мужика, он столкнулся с незнанием таблицы умножения. — Господь всех любит, и праведников, и грешников. Для того Он и стал человеком, и смерть на кресте принял. Самую страшную смерть.