Через четверть часа мы с Агаттияром сидели в холле за чаем, и я рассказывал ему о своем знакомстве с Рашелью. Спящую девочку мы перенесли из флайера в комнату для гостей, и сейчас над ней хлопотала дочь профессора, Амрита, которую отец называл просто Ритой. Она заверила нас, что крепкий сон Рашели вызван обычным переутомлением, поэтому причин для беспокойства нет.

Выслушав меня, Агаттияр задумчиво нахмурился.

– Странно, очень странно. Я вижу эту девочку впервые и понятия не имею, что ей от меня понадобилось. Она точно не моя родственница и не может ею быть. У меня нет никаких родственников на Полуденных – и я, и моя бывшая жена родом из Ранжистана. Кстати, вы уверены, что Рашель ваша землячка?

– Судя по ее речи, да. Правда, у нее своеобразный акцент, но все равно она говорит слишком чисто для жителя материка… гм, я имею в виду чисто с нашей, островной точки зрения. – Я немного помолчал. – Хотя теперь я уже ни в чем не уверен. Она лгала о соцкарточке, лгала, что вы ее дядя, могла солгать и о том, что прилетела с Джерси. И вообще, она с самого начала вела себя подозрительно. Чего только стоила ее истерика в метро, эти нелепые бредни насчет пятидесятника.

Профессор неторопливо отпил глоток горячего чая.

– А это, между прочим, самый любопытный момент в вашей истории. Если допустить, что Рашель солгала вам, то сразу возникает резонный вопрос: зачем ей понадобилась такая откровенная ложь. Чтобы обмануть вас? Нет, не похоже. Ведь заведомо было ясно, что вы не поверите ей. В остальном она лгала вам достаточно правдоподобно – а тут взяла и ляпнула такую чепуху.