Он медленно поднимался по лестнице. Его охватила усталость, ощущение безысходности. Да, правильно говорят: чем дольше пробудешь в космосе, тем меньше надежды вновь найти общий язык с людьми. Космос большой, и в космосе к тебе приходят большие мысли; там читаешь книги, написанные большими людьми. Там меняешься, становишься другим... и в конце концов даже родные начинают видеть в тебе чужака.

А ведь, право же, стараешься быть точно таким, как все, кто окружает тебя на Земле. Стараешься и говорить то же, что они, и поступать так же. Даешь себе слово никогда никого не называть крабом. Но рано или поздно с языка неизбежно срывается что-нибудь непривычное для их ушей, либо поступаешь не так, как у них принято, и в тебя впиваются враждебные взгляды, а всюду враждебные лица, и в конце концов неизбежно становишься отверженным. Разве можно цитировать Шекспира в обществе, у которого бог это какой-то розовощекий филантроп за рулем "кадиллака" с крылышками! Разве можно признаться, что любишь Вагнера, когда твоя цивилизация упивается ковбойскими опереттами!

Разве можно купить хромую птицу в мире, который забыл (а быть может, никогда и не знал), что значат слова "чти все живое"!

Двадцать пять лет, думал Хаббард. Я отдал лучшие свои годы. А что получил взамен? Четыре стены, отгораживающие меня от всего мира, и жалкую пенсию, которой не хватает даже на то, чтобы сохранить чувство собственного достоинства.

И все-таки он не жалеет об этих годах; величественное, неторопливое течение звезд, непередаваемое мгновение, когда в поле твоего зрения вплывает новая планета, - из золотого, зеленого или лазурного пятнышка превращается в шар и заслоняет собою весь космос. И прибытие, когда новый мир доверчиво приветствует тебя; возвещает о красотах - упоительных и пугающих, о неведомых горизонтах, о цивилизациях, какие и во сне не снились темному человеку-крабу, который никогда не узнает вдохновения и ползает по дну глубокого, давящего миллионами тонн океана земной атмосферы.