В самом конце коридора, у камеры, запертой гораздо крепче, чем остальные, дежурил дежурный сержант. Время от времени он поворачивался к зарешеченному окошку и дежурно покрикивал «Не разговаривать!»

Заприметив Георга, сержант привстал со стула, подумал и помахал рукой у фуражки, изображая отдание чести старшему по званию, которому честь отдавать – слишком много чести.

Мари и Георг заглянули в окошко. Кококлокль сидел посреди ярко освещенной камеры на приваренном к полу табурете и переговаривался между собой.

– Прям чудеса какие-то, – произнес за спиной сержант. – Слышу: говорят вроде трое, смотрю в камеру – пусто. Командую «Не разговаривать». Кстати… Не разговаривать! О, замолчали. А кто замолчал-то?

– Это невидимый трехголовый петух, – сказала Мари.

– Да ладно тебе, – не поверил дежурный. – Не может быть, чтобы трехголовый.

– Голов у него точно больше, чем у тебя, – сказал Георг. – Давай уже, открывай.

Сержант покопался в связке ключей, отцепил самый увесистый и отдал Георгу.

– Сам открывай. Я с твоими клиентами связываться не хочу. Не заметишь, как улизнет, отвечай потом перед начальством, почему в камере пусто.

– В камере не пусто, – сказал Георг.

– Я же вижу, что пусто, – возразил дежурный. – Но теперь за это отвечать будешь ты.

Старший инспектор проводил сержанта кислым взглядом и повернулся к Мари.

– Итак, с какого вопроса нужно начать допрос?

– А почему сержант его не видит?

– Не боится – вот и не видит.

– А я, значит, боюсь? – испугалась Мари.

– Нет, ты знаешь, что он есть.

– Но ведь сержант…

– Вообще-то, – сказал Георг, отпирая дверь, – когда я говорил про допрос, то имел в виду задержанного.

Три петушиные головы повернулись к вошедшим полицейским.

– Начальник пришел, – сказала одна голова.

– Зонт принес, – сказала другая.